Впервые я посетила отца Николая в 1971 году, на следующий день после памяти апостолов Петра и Павла, чей храм стоял на соседнем от Залита острове.
Нас было шесть человек (к сегодняшнему дню все они уже умерли). Ехали мы просто на праздник, ничего тогда еще не зная ни о старчестве отца Николая, ни о его прозорливости. Первый день провели в Самолве, а потом сели на "ракету" и поплыли к острову. Среди нас были священники. Когда прибыли на Залита, батюшка встретил нас как подобает. Священники сразу подошли под благословение, и отец Николай пригласил всех к праздничному столу. Мы кушали и о чем-то разговаривали.
Я же то и дело отвлекалась и оглядывала все вокруг, благо что с моего места сама могла видеть отца Николая, а он меня нет. Вот на стене увидела портрет человека, очень похожего на него. Сижу, разглядываю и думаю: "Ага, значит, это батюшка в молодости". А отец Николай в это время говорил с батюшками совершенно на другую тему. И вдруг он разворачивается ко мне и произносит: "А это мой брат!"
Я сразу же поняла, что при отце Николае ни о чем праздном думать нельзя: все будет услышано, даже самые тайные мысли. С того момента я батюшку стала воспринимать как очень великого, прозорливого священника.
Позже был большой перерыв, я долго не ездила к нему — стеснялась, что вдруг батюшка откроет все грехи, обличит...
Но вот обрушились на меня крупные неприятности, пошли одна за другой большие беды. И тогда я поехала к отцу Николаю, хотя и побаивалась даже подойти к нему. Батюшка же очень милостиво принял меня и разрешил буквально все вопросы, из-за которых я так страдала.
И в дальнейшем, когда возникал сложный, трудноразрешимый вопрос, я уже сразу ехала на остров: летом на катере, а зимой по льду.
От батюшки шла такая доброта, что у меня невольно из глаз лились слезы. Скажет, бывало: "Миленькая, ну что у тебя там?" Расскажешь, а он всегда успокоит: "Все слава Богу! Все будет хорошо. Господь поможет..."
Сила молитв отца Николая была нами очень ценима. До самой его кончины мы обращались к нему по всем вопросам, просили и советов, и молитв. Сейчас у меня в этом большой пробел. Ведь возникает много проблем, о разрешении которых не с кем посоветоваться. А батюшку даже спрашивать ни о чем не надо было: он и так все про всех знал.
Одна женщина рассказывала мне, как она была ошарашена, когда батюшка ей сразу при встрече сказал: "Как же вы приехали на такой карете, купив такой дорогой бензин? " Оказалось, что действительно, они ехали до отца Николая на собственном очень дорогом микроавтобусе и заправлялись дорогим бензином. И то, что он сказал ей дальше,— все абсолютно сошлось.
Сама я из Эстонии, из Тарту. Вот как-то, когда выросли дети, я решила вернуться к мамочке, которая жила одна. Эти мысли я оставила при себе, потихоньку их обдумывая. Как-то раз пришлось мне поехать к отцу Николаю с другими вопросами. Подхожу к нему с листочком, на котором изложены проблемы, а батюшка вдруг сразу говорит: "Никуда не уезжайте. Псков — город хороший, народ здесь хороший". А ведь я об этом отъезде в ту минуту и не думала. Батюшка сам разрешил мои старые помыслы.
Когда умер мой папочка, священник Василий Борин, я приехала к отцу Николаю с этим горем. И батюшка пропел "Вечную память", а потом сказал, что мой папочка мог бы еще пожить, если бы не заболел. О его болезни я батюшке ничего не говорила...
Однажды мой сын тяжело заболел. У него была третья степень сколиоза, и ему предстояла очень сложная операция, исход которой был неизвестен. Конечно же, я поехала за благословением к отцу Николаю, тем более, что и мой пятнадцатилетний сын сказал, что не ляжет на операционный стол, пока я не съезжу к батюшке. Когда я приехала, батюшка твердо сказал: "Обязательно делать операцию. Все будет хорошо". И действительно, операция прошла удачно, благополучно. (Но параллельно делалась такая же операция одной девочке, и та умерла.)
Моя сестра ездила к нему три года и угасала от болезни. А батюшка ее поддерживал и что-то иногда подсказывал едва уловимыми намеками. Незадолго до смерти моей сестры батюшка показал ей куст жасмина и сказал: "Ангелинушка! а жасмин-то отцветает..." Она тогда не поняла прикровенного предсказания. Приехала она через месяц и видит — батюшка бежит к причалу, подрясник развевается, бежит и кричит: "Ангелинушка, я тебя пришел встретить". Через три месяца она скончалась...
А до этого произошло еще и следующее. У нас была одна прозорливая старица, Анастасия. Она всегда все предсказывала через некую символику, иносказательно, так что не сразу и поймешь. Помню, что дорогу она, например, называла полотенцем. И как-то эта Настенька пропела в нашей семье "Святый Боже". А мы уже знали, что это к чьей-то смерти, и насторожились. Позже спросили у батюшки, не мамочка ли наша умрет? "Да ее еще и колом-то не убьешь",— ответил батюшка. Мамочка моя и сейчас жива.
А старица к тому же добавила совсем загадочную фразу: "Прободение головы и шеи". Это было в 1969 или 1970 году. Мы уж и совсем ничего не поняли. Разъяснилось все через год, когда Ангелине произвели трепанацию черепа, а буквально за месяц до смерти оперировали зоб...
Однажды я приехала в лютый мороз к батюшке разрешить свои вопросы. Он, конечно, все решил, благословил и вдруг стал уговаривать уезжать немедленно: "Скорее-скорее идите! Скорее-скорее домой! " Я даже обиделась слегка, что меня вроде гонят, а на улице такой мороз, чуть ли не сорок градусов. Но что поделаешь, — пошла. И вот спускаюсь я уже к озеру, чтобы пешком брести по льду на чернеющий у горизонта материк, как вдруг рядом со мной останавливается машина: "Садитесь!" Я говорю: "У меня нет таких денег". — "Садитесь, мы вас так довезем". — "Ну хорошо, довезите хотя бы до Толбы". — "Садитесь, мы едем в Псков и вас туда довезем!" Тут-то я и поняла, почему батюшка меня торопил...
Однажды мы приехали с моими детьми к батюшке, чтобы узнать, куда им поступать. Я хотела попросить батюшкиного благословения для сына на музыкальное училище, но отец Николай сказал: "Рисовать лучше, чем музыка". Сын очень обрадовался, а я как-то не поверила в такой оборот дела. Но через три года сыну сделали сложную операцию, после которой он смог поступить только в художественное училище и стал прекрасно рисовать.
Надо заметить, что отец Николай никогда никого не обругал, был ко всем добр, снисходителен и гостеприимен. Однажды, помню, приехала женщина с маленькой-маленькой собачкой, которую не с кем было оставить. Все в ожидании отца Николая на нее зашикали: "Как это: к батюшке — и с собакой!" И вот появляется батюшка и первое, что делает,— наклоняется к этой собачке и ласково-ласково говорит ей: "Тю-тю-тю-тю"...
Он вообще очень любил животных. Как-то раз моя покойная сестра приехала к батюшке со своей подругой. Остановились они около заборчика, как всегда. Ждут, пока отец Николай выйдет. Наконец, он появился и уже от дверей начал громко просить: "Не раздавите лягушечек! Не раздавите лягушечек!" Сестра с подругой начали озираться вокруг, а сами думают: "Да где же здесь могут быть лягушечки? На этом острове их вообще нет". И уже на обратном пути, плывя по озеру в "ракете", подруга моей сестры призналась: "Батюшка вспомнил мой детский грех. Будучи еще ребятишками, мы обували охотничьи сапоги и давили нещадно лягушек..."
Любил батюшка, когда оказывали любовь и внимание к ближнему неординарным образом. Обычно все ему везли дрова, так как на острове их не было. Я всегда говорила знакомым, которые ехали: "На Залите очень ценят дрова. Если там у соседки займешь хлеб, то можешь порой и не отдать, но дрова обязательно верни! Обратите внимание, что у батюшки ручки всегда холодные, в хатке не очень тепло, так как дров не хватает. Но если каждый принесет по два-три полена, будет очень хорошо". Даже по дороге иногда мы подбирали дрова, упавшие с машины, и несли к батюшке.
Длинные дрова мы, конечно, тащили с огромным трудом. Однажды знакомые женщины на середине пути по льду озера даже взмолились: "Ну, не можем тащить дальше! Очень тяжело!" — "Смотрите,— говорю,— как тяжко грехи-то тащить..." А между тем мимо катили дорогие иномарки, все оттуда глазели в нашу сторону: что, мол, за чудо-юдо с такими дровами? И шикарные эти машины не останавливались, а только шик мимо, шик. Ну, все-таки с горем пополам дотащились мы до домика с этими дровами. И что же вы думаете? Те, которые давно примчались сюда с шиком, все еще стояли в очереди, а батюшка открыл келью только тогда, когда пришли мы, точно ждал именно нас.
Однажды я привезла очень красивую коробку для хранения растопки и не знала, примет ли он. "Батюшка,— говорю,— возьмите, пожалуйста: может, сгодиться". — "А-а-а! Вот это я возьму. Это — возьму!" Все думали, что в той коробке какой-нибудь шоколад — так красива была коробка, а батюшка сразу понял, для чего это. Он очень ценил именно такое внимание к его конкретным повседневным нуждам. Ему не нужен был шоколад, но очень необходимо было тепло и простая еда. Как-то он попросил тех, кто привез ему деликатесы: "Вы знаете, мне лучше бы хлебушка!" Хлеб ведь на Залите не продают, и он там очень ценится.
Хочу еще сказать, что отец Николай общался с людьми просто, мило, доступно каждому — и ученому, и простолюдину.
Всего я была принята батюшкой тридцать шесть раз. Всегда со сложными вопросами ездила. Правда, в последнее время уж никого не пускали. Приехав за месяц до его смерти, когда отец Николай уже лежал, мы просто постояли у заборчика, напротив окна, молча помолились, — но помощь все равно получили, и очень-очень большую.
Теперь и не знаешь, куда бежать, к кому. Страшно совершить неправильный поступок. Может быть, и есть где-нибудь еще такие же прозорливые старцы, но где?.. Однажды я спросила батюшку, как его в записках поминать. Он ответил: "Как поминать-то? Блаженный старец Николай. Так и пишите: блаженный старец Николай"...
Певчая Александра
храм Александра Невского в Пскове
24 июля 2003 года