Об отце Николае, конечно, говорить очень просто. Но в то же время о нем написано уже столько воспоминаний, он освещен стольким светом, что остается рассказывать только личное.
Батюшка был на острове естественной его частью. Я его присутствие ощущала всегда, с самого раннего детства, и представить без него остров не могу. То же могут сказать и другие жители острова. Хорошо помню и его маму. Правда, мы, дети, звали ее "матушка" и тогда даже не знали, что она его мама.
Крестилась я у бывшего до него священника, батюшка же приехал к нам, когда мне было три года. Еще дошкольницей я стала постоянно носить ему гостинцы от моей бабушки Дуни, большой его помощницы по храму. Она, бывало, напечет что-нибудь, или молочка нальет, или к празднику соберет гостинчики свежие, повкуснее, и отправит меня к батюшке.
А он-то детей очень хорошо принимал, всей душой. И не только радушно привечал, а еще и угощал чем-то вкусным. Как же он всегда был рад детям! Посадит, бывало, всех за стол, а сам сядет за фисгармонию и что-то обязательно нам сыграет. Для нас, простых деревенских ребятишек, это был небесный подарок. Уже одно звучание этой красивой музыки казалось таким недостижимым, высоким, будто она шла к нам из другого мира...
Да и вокруг батюшки все было возвышенно и гармонично. Входишь во двор — а там тебя сразу встречают необычные цветы из других мест, а у входа стелется целый ковер милых белых цветочков, испускающих медовый аромат. Все там было другое, чем в нашей обыденности, все дивно и трепетно.
Ведь на острове жизнь приземленная: люди работали очень тяжело, в поте лица добывая свой хлеб. В рыбной ловле участвовали и женщины. Кстати, этого нельзя было представить до революции, когда здесь жили очень зажиточные люди в добротных домах и имели крепкую веру, которая осталась еще у стариков и наших непреклонных бабушек (именно они потом передали свою веру будущим поколениям). В советское время сразу стало не до красоты, не до разведения цветов. Везде царила нищета, и вся жизнь подчинялось поддержке убогого хозяйства. Поденный труд заслонил собой все, что могло быть красивым и радостным. Вокруг дома — лишь огород с картошкой и свеклой, и только в палисадничках перед домом кое-где цвела сирень. Поэтому домик отца Николая с его цветниками казался просто раем. Маленьким оазисом. Ему присылали к тому же разные сорта деревьев, роз. Конечно, и он много трудился, однако не это было главное. Труд его был тоже облагороженным, вдохновенным. И его огородик, и садовые цветы — все умиляло какой-то неземной красотой, гармонией. Ничего бытового, приземленного. Мы же считали, что так и должно быть у священника, ведь он общается со святостью. Он сам обихаживал и кладбище: сажал деревья, кусты, цветы.
В связи с этим помню и до конца жизни не забуду случай. Мы были маленькие, еще не ходили в школу, и вот, прельстившись красотой этих цветочков, взяли да и нарвали себе их с какой-то могилы. Нарвали — и вдруг видим, что идет батюшка и что он все видел! Боже, как мы напугались! Я не знала, куда спастись от страшного стыда и предполагаемого наказания. Убежала к бабушке Дуне и спряталась там в баньке. А меня еще разыгрывать там стали, что, мол, батюшка пошел в сельсовет на нас жаловаться. Я была просто в ужасе. Но, конечно, добрый наш батюшка не только никуда не ходил, но даже и не укорил. Он прекрасно понимал, что мы — глупые маленькие дети. И все же как-то раз, за год до смерти моей бабушки Дуни, он неожиданно спросил меня, уже мать взрослых дочерей: "А помнишь, Татьянушка, как вы цветочки на кладбище оборвали?" Конечно же, я никогда этого не забывала, помню и до сих пор.
Все любят рассказывать, что отец Николай летел, а не шел. Да, это правда. Видно, он во всех смыслах не касался земли...
Кстати, его дорога к храму шла мимо дома моего будущего мужа. Он помнил, что когда был еще маленький, батюшка никогда не проходил мимо, если встречал там ребятишек. Он всегда подходил к ним и гладил ласково по головке: "Ванюшка, Колюшка..." Да еще и конфетку даст. И все дети, как только видели батюшку, сразу же его окружали.
Сами мы к нему домой не ходили, только если взрослые отправят. Помню, как бабушка привела меня в храм на Вербное воскресенье, когда я училась в первом классе. Дала вербу, цветочки. Для меня это был такой праздник... Но потом в школе пресекли все наши походы в храм. Опять начался страшный зажим, гонения на верующих.
Конечно, батюшка в то время много претерпел и со стороны местных властей, и со стороны школы. Тогда нельзя было развернуть такое строительство или ремонт в церкви, как сейчас. Даже в колокол нельзя было звонить. Отец Николай, если не служил и не молился в алтаре, то находился дома, за закрытыми окнами. Дома он тоже молился.
Наши бабушки тоже без Бога не могли. Ведь они перенесли страшные потери за революционные и военные годы. Терять больше было нечего и надеяться не на кого, как только на Бога. Конечно, им было нас очень жалко, что так притесняют в школе за церковь, поэтому они и не настаивали, чтобы мы ходили туда. Бабушки сами молились за нас. Кстати, в храм ходило очень много бабушек и все они помогали отцу Николаю. Причем не только в праздники, но и в обычные воскресные службы никто из них не ссылался на наличие работы и занятость, но все шли в храм. Никому и в голову не могло прийти вечером в субботу развлекаться, а не молиться в церкви. Браки были венчанные, дети — крещеные. После литургий в воскресенье в домах на острове было всегда благостное и праздничное настроение, во всех домах грелся самовар, пеклись пироги. Зайдя после службы на кладбище, бабушки шли на чаепитие к кому-нибудь. На острове ведь все — родня.
Вера хранилась издавна. Раньше, до революции, на острове жило много людей, просто дом на доме. Насчитывали целых семьсот домов, из которых на главной улице, что шла к церкви, все были двухэтажные, каменные, "купеческие", где жили люди состоятельные. Здесь всегда кормились только озером. Мужчины ловили рыбу и обменивали на все нужное. У домов были в основном сады. Женщины занимались многочисленными детьми. Все молились и жили церковной жизнью...
Во время же советской безбожной власти все изменилось: из-за обнищания сократилось население, женщинам некогда теперь было рожать, они стали наизнос работать наравне с мужчинами и еще следили за хозяйством. Ушла и красота. Остался лишь тяжелейший труд и будни, для Бога становилось "мало времени". Люди, конечно, и до революции всегда работали, всегда имели сезонную путинную работу, но почему-то раньше такой бедности и убожества не было, хотя и уделялось много времени на молитву и церковь, которая сама являлась "праздником для души". Ходили не только в наш храм, но и на престольные праздники в храм Петра и Павла на соседний остров и в другие. Оттуда тоже к нам носили чудотворные иконы и богомольничали на наш престольный праздник. Помню, на третий день после памяти апостолов Петра и Павла отмечался у нас на островах сугубо местный женский праздник: "замачивание подойников". Женщины нанимали гармонистов, собирали столы, пели, играли... Батюшка в таких праздниках не участвовал, да и было бы странно. Он все-таки во всем служил нам примером, всем от нас отличался.
Когда к отцу Николаю в конце восьмидесятых годов стали приезжать издалека многочисленные паломники, нас это очень удивляло. Ведь батюшка у нас был один-единственный, и нам его не с кем было сравнивать и видеть в нем нечто особенное, отличное от других. Мы считали, что священники все такие же, как он, что других не должно быть, и, конечно, нас поражало, зачем люди едут в такую даль, если вокруг вполне достаточно духовенства.
Батюшка был для нас очень родной, хотя как священник, конечно же, возвышался над простыми людьми. Было видно, что он и над всеми, и, в то же время, знал все обо всех и о каждом. Мы приходили в храм, и нам казалось, что отец Николай — это словно Сам Господь Бог. Весь такой благообразный, светлый, одухотворенный. От него всегда исходила некая благость.
Да и не только он сам был очень праведным, но и вокруг него все как-то организовывалось правильным и гармоничным образом. Мы же чувствовали, что к такой благодати можно только стремиться, а достичь ее практически невозможно, вернее, очень сложно простому человеку, и потому, наверное, оставались такие, как есть. Батюшка же никогда никого не осуждал, не поучал, нарочито не наставлял, насильно в церковь не загонял. Мог только пожурить. Даже пьяненькому рыбаку мог только сказать: "Ты опять, мол, пошел за свое..." Или как-то еще, но всегда мягко. И при этом всех насквозь видел. Даже забавно получалось иногда. Как-то моя приятельница с родственниками шла с кладбища, а в сумке глубоко лежала бутылка. Так батюшка увидел их на дороге и, посмеиваясь и грозя пальчиком, сказал: "Смотрите, не напейтесь", хотя бутылки не было видно. Мог иногда кого-нибудь сам предупредить, например: "Ты замуж не выходи!" И люди слушались. Я же старалась не спрашивать его совета, так как боялась поступить по-своему, не выдержав испытания. Да и по духовному возрасту была не готова.
Островских вообще мало к нему домой ходило людей — все встречались в храме. Туда как раз многие приходили, церковь бывала всегда полна. Исповеди у батюшки были самые простые, без мелочей. Он ведь всех глубоко понимал и ни к кому не относился свысока. Очень любил шутку, юмор. Отец моего мужа всегда посещал богослужения, особенно как пошел на пенсию. Так батюшка, пробегая мимо его дома в храм, обычно с улыбкой стучал в его ворота и многозначительно говорил: "Петруша! я пошел!" - мол, давай-давай, собирайся. Всем людям с ним было очень легко.
Моя бабушка Дуня всегда старалась помогать отцу Николаю: вместе с другими женщинами мыла храм, вязала половички, чистила иконы, лампады, утварь, стирала для церкви аналойники и многое другое. И он ей очень доверял. Даже, по-моему, с самого начала давал на хранение церковные деньги. Заходил он к нам часто, но всегда по делу. Исповедовал бабушку, причащал. Благословил бабушку принимать его паломников. Их у нее перебывало несметное количество. Мне кажется, что у бабушки останавливался весь православный мир. Священников одних сколько! Заходила и матушка Варвара из Пюхтиц, и матушка Георгия из Иерусалима.
Уйдя на пенсию, отец Николай пришел к моей бабушке Дуне попрощаться. Он очень любил и жалел ее, особенно после того, как она перенесла инфаркт. Кстати, они ровесники, родились в один год. Бабушка была неграмотна, но душа ее была очень мудрая и добрая, и к ней многие шли отогреться сердцем. Она могла помочь и словом, и делом. Никогда не отказывала. А ведь самой ей жилось нелегко: вдова с тремя детьми. После войны, когда вернулись на остров, то здесь все было испепелено — и дома, и деревья. Остался только храм, куда сначала стали селиться люди. А бабушка молилась, чтобы ей не жить в церкви и не брать такой грех на душу. Все как-то так и устроилось по ее молитвам: первое время жили в чьем-то амбаре. Было очень трудно растить детей в одиночку. Однажды, идя из храма, она даже горько заплакала, что нечем кормить детей, и по дороге стала взывать к Божией Матери, всем сердцем надеясь на Ее помощь. И вдруг кто-то из соседок позвал ее и дал еды. Господь всегда помогал, и у бабушек наших не было сомнения в Промысле Божием, поэтому все принималось со смирением. Позже утонул ее сын в 25 лет, и бабушка растила внуков вместе с невесткой. Она много пережила тяжелого и поэтому могла понять людей, их душу и нужды. Батюшка же не зря именно к ней благословлял идти своих паломников, если им негде было остановиться ночевать.
Стал у нас подолгу жить Петр Павлович Оссовский — знаменитый русский художник. Он тоже открыл нам красоту, научил видеть по-другому окружающий мир. Конечно, мы все равно чувствовали, что божественная красота, та, что нес нам батюшка, гораздо выше красоты земной, что это другая ипостась. Но благодаря заботам того же батюшки и наш земной мир украсился через возвышенных людей, пусть хотя бы внешне. Младшее поколение, конечно, поддалось на это: хотели повесить на стены не иконы, а картины. Но наша бабушка Дуня сама уже была неотмирна, она жила только верой и потому для нее не было вопросов, что здесь важнее.
Незадолго до ухода на пенсию отец Николай окрестил мужа моей дочери, Эдуарда, с именем Эдессий. Это христианское имя по святцам помогла нам выбрать монахиня Рафаила, духовная дочь батюшки, которая давно уже стала жить на острове и помогать ему на клиросе по благословению своей Пюхтицкой игумений матушки Варвары. Помню, что в тот день крестили еще одну девушку. Служба оказалась длинной: батюшка служил не спеша, чинно, и народ даже роптал, так как приехало много паломников с вопросами и нуждами и они боялись опоздать на катер. Это было одно из самых последних его крещений. Нам этот день, 30 августа, очень запомнился. Именно в этот день на острове был жуткий пожар, даже озеро обмелело. А пожарные машины не смогли проехать. Тогда полностью сгорел дом, и все боялись, что пожар перекинется на другие дома, однако все обошлось. Ровно через два года Эдуард-Эдессий погиб. Но душа его была крещена.
Практически все последние поколения на острове крещены отцом Николаем. Он был как член всех семей и прекрасно всех знал, глубоко вникая в наши проблемы. С внутренними же вопросами мы старались к нему особенно часто не приходить: люди на острове, хотя и простые, и даже грубоватые, остерегались докучать отцу Николаю, быть ему обузой. Да и все понимали, что нельзя на одного человека перекладывать свои проблемы. Тем более что он сам поправлял, когда у кого-то было не совсем так. Однажды он вдруг позвал моего мужа Ваню к себе и подарил ему Новый Завет. В то же время и отец Николай никогда не был брошен местным населением, даже когда жил один. Он всегда был обихожен: ведь его очень любили и ценили на острове, знали по всем окрестностям, в Пскове.
Приезжало к нему за помощью громадное множество людей, среди которых были самые разные, будто из другого мира. Все они вызывали наш живой интерес. Кого только мы не встречали здесь! На острове всегда радовались духовным личностям, пусть они и самые простые люди. Было, конечно, и много болящих. Батюшка же всех принимал мягко и приветливо.
Но приезжали также хотя и образованные, однако бестактные. Таких не встретишь, кстати, в глубинке, где сохранились души чистые и чуткие.
Как я говорила, батюшка нас никогда не поучал свысока, зато это стали делать последние его келейницы, прикрываясь авторитетом отца Николая. Например, они объявляли, что, мол, телевизор совершенно нельзя смотреть — это бесовщина, и так далее. Видно, не были информированы, что сам же батюшка порой заходил к местным жителям посмотреть новости по телевизору. Или они очень жестко укоряли местных, когда те в путину не могли посетить церковь.
Но сами-то келейницы эти, Валентина и Татьяна, по всему видно, стали воцерковляться лишь за несколько лет до того. Мы же на острове при батюшке и при церкви жили с рождения, выросли, можно сказать, на ступеньках храма, и никогда от него (священника!) не слышали столь бестактных наставлений, да еще и выраженных в резкой, нетерпимой форме. Сам отец Николай всегда был чуток, внимателен и отлично знал, кому, как и в какое время что было полезно или возможно. Он всегда за всех молился, и мы эту благодать ощущали постоянно. Местный народ чувствовал в этих келейницах нечто чужое, совсем не православное, и удивлялся, как же можно жить при таком батюшке и ничему от него не научиться. А ведь было чему.
Для нас, его прихожан и соседей, отец Николай был и остался человеком надмирным, веры высочайшей, человеком очень жертвенным, скромным, истинным праведником. Он не только через церковное служение и проповеди, но и всей жизнью, благородными поступками, невероятной своей скромностью и тактичностью учил уважать и любить людей. Это чувствовали и простые наши бабушки, и все паломники любых чинов и рангов. Православные не только поражались такой святости, но и учились по мере сил.
В нашем доме всегда почитали отца Николая. Бабушка Дуня, его многолетняя верная помощница, великая труженица и страдалица по жизни, старалась во всем подражать батюшке — очень уж она его любила и уважала. Привечать по его благословению паломников она считала священной обязанностью. Ее любовь к нему распространялась и на них, как бы беспокойны и чудаковаты они не были. Послушание свое бабушка Дуня несла очень ревностно и серьезно, утесняя во многом себя. Люди ощущали эту сердечную жертвенность простой рыбачки, но шедшее от нее тепло они относили также и на счет отца Николая, под чьим духовным руководством та была. Так что все наши домашние, даже не выходя из дома, могли видеть плоды батюшкиного учительства и поучиться светлой и глубокой вере. Семья наша никогда не забудет, как отец Николай заботился о ней, как любил наш дом, бабушку Дуню, как беспокоился о нас, ее потомках. Упокой его, Господи, в Своих селениях с праведными!
Татьяна Ивановна Гырина
23 мая 2008 года