Я приехал в этот край в 1991 году и с тех пор помогаю отцу Георгию Ушакову здесь, на его приходе под Псковом. Уже через год после моего приезда батюшка предложил мне съездить к одному прозорливому старцу и при этом спросил: "А ты не побоишься? Он людей насквозь видит". Мне действительно до того никогда не приходилось иметь дело с прозорливыми людьми, но я ответил: "Нет, вроде не боюсь. Я же исповедовался".
Мы поехали 1 сентября 1992 года. Был прекрасный солнечный день. На место добрались благополучно. Тогда большого паломничества к отцу Николаю еще не было, и мы оказались около его домика одни. Присели в нерешительности на лавочку под большим каштаном. И вдруг в окошечке шевельнулась занавесочка, мелькнула борода, и выглянул отец Николай. Занавесочка снова опустилась.
Прошло какое-то время — открылась дверь, и на крыльцо вышел батюшка. Он напевал песенку про Иерусалим, которую я потом часто от него слышал. Затем отец Николай почему-то прочел стишок из курса химии — про альдегид. Посмотрел эдак на нас, еще не благословляя, и сказал мне нечто по-эстонски, после чего отец Георгий засмеялся: "Ага, не угадал, не угадал! Холодно, холодно..." Тогда батюшка Николай еще раз посмотрел на меня и сказал фразу уже по-немецки: "Учиться-учиться, только не работать". Мы так и покатились со смеху. Это было просто в точку! Во-первых, мама у меня действительно немка, и во-вторых, мой склад характера такой, что мне по сердцу больше что-то читать, изучать, чем заниматься физической работой. К тому же я очень увлекался когда-то и химией, делал разные эксперименты в этой области.
В тот день батюшка отвел нас в храм, прочел там молитвы, и я сподобился даже исповедоваться у отца Николая. Это, конечно, особое воспоминание на всю жизнь.
Позже я стал ездить к батюшке с разными важными вопросами и за благословениями. У нас была больная гидроцефалией девочка — покойная младенец Серафима. Мы очень боялись, что эта болезнь может повториться у других наших детей, и поэтому перед их рождением ездили к отцу Николаю. Так, мы поехали, когда она еще была жива, а батюшка вдруг неожиданно посоветовал назвать следующего младенца Серафимом. Мы говорим: "Так у нас уже есть Серафима". Отец Николай немножко замялся, а потом деликатно сказал: "Ну и что! Эта Серафима, а он будет Серафим". Так и назвали...
Перед рождением Ермолая батюшка велел крестить его сразу же: "Тогда будет жить". Мы попросили батюшку помолиться, чтобы при рождении ребенка священник оказался на месте. Так и вышло. Через три часа новорожденного младенца покрестили, но он и вправду оказался болезненным.
Все дети по благословению отца Николая рождались дома, а не в роддоме. Хотя других он на это не благословлял. Перед рождением Илариона в 2000 году, когда к батюшке практически никого уже не пускали, мы попросили одну женщину, которая была вхожа, позвонить и спросить для нас благословение на домашние роды. Женщина стала возражать, но когда, уступая просьбам, спросила батюшку, тот, к ее глубокому изумлению, благословил.
Хотя у нас была долгой только первая с ним беседа, но и в другие поездки всегда батюшка существенно помогал нам во всех наших проблемах и недоразумениях. Конечно, все мы, по какому-то нашему неразумию, пытаемся в первую очередь решать свои бытоустроительные задачи. И надо отметить, что батюшка никогда не говорил на материальные темы: об имуществе и прочем. Он говорил только о духовном, решал проблемы души, в остальном же советовал: "Положитесь на волю Божию — и все будет хорошо". Частенько отец Николай бивал нас по щекам. Так всегда делал, если видел у кого-то страстишку.
Супругу он как-то раз спросил, поет ли она клиросе, и попросил спеть "Свете тихий". Она начала, а батюшка подхватил, и они допели вместе. Потом он ей очень подробно разъяснял икону "Страшный суд" — мол, вот здесь, видишь, грешники мучаются, а там праведники ликуют со Христом, и даже грозил пальчиком: "Смотри, будь осторожна, старайся", но потом и чайком как-то по-родственному попоил. Это было много лет назад... Следующие встречи становились уже с каждым разом короче: к батюшке потянулось множество страждущих, на всех не хватало времени, и в конце концов к нему перестали даже пускать. Но мы все равно ощущали его помощь. Бывало, напишешь ему просто письмецо: "Батюшка, помолитесь, у нас то-то и то-то", — и уже не волнуешься ни о чем.
В основном же мы просили его молитв, и, возможно, пройдет еще много лет, пока мы полностью осознаем, какого молитвенника лишились. Все ведь тогда воспринималось как-то само собой разумеющимся: что рядом живет старец, что к нему всегда можно обратиться и жить за ним как за каменной стеной. Это казалось вечным и незыблемым, и мы, словно дети, просто, не задумываясь, принимали эту благодать. Только теперь, со временем, видишь, сколь милостив Господь, давший нам бесценный дар общаться с таким необыкновенным старцем — праведником и молитвенником.
Андрей Проценко
август 2003 года