"Во второй половине восьмидесятых годов мне пришлось пережить тяжелейший внутренний кризис. Я потеряла доверие к духовнику и к человеку, которого считала старшим другом. Я глубоко благодарна им обоим за многое, но, в силу человеческих немощей, оба они вели себя некорректно. Имея полное доверие к архимандриту Иоанну (Крестьянкину), вначале я собралась ехать к нему, но он к тому времени еще не вернулся из отпуска. У меня тяжело болела мама, поэтому я выехала при первой представившейся возможности в день Преображения Господня к отцу Николаю на остров Талабск.
Август стоял жаркий, озеро было лениво и спокойно, меня особенно поразил его плотный, теплый цвет густого какао. По чистому, хрустящему песку на острове я пошла вверх, к маленькой белой церкви. Передо мной торопливо бежали трое человек, в которых я узнала прихожан своего храма. Батюшка оказался дома. Трое уже стояли во дворе, я же не справилась со щеколдой и осталась ждать, сидя на громадном гранитном валуне перед калиткой. Отец Николай заметил мое затруднение, оставил посетителей и вышел: "А Вы что хотите? Я ничего не знаю. Я по-русски не понимаю". Он пригласил во двор и усадил на одну скамеечку с торопливыми гостями: "Посидите тут. В тесноте, да не в обиде, да". Я очень нервничала, потому что трое человек никак не могли закончить беседу. Наконец батюшка простился с ними и попросил меня зайти в домик.
Глаза не сразу привыкли к темноте крошечной комнатки. Отец Николай ласково усадил за стол, над которым висела какая-то большая бумажная икона. Он внимательно расспросил о моих обстоятельствах, о месте работы, о предполагаемой диссертации, все время приговаривая: "Ах, как хорошо, очень хорошо, работай, тебе пока надо поработать, защищай диссертацию, если есть такая возможность".
Глубоко переживая разрушение русской культуры ее врагами, нравственное убийство русского народа, я была почти в состоянии отчаяния. Мне казалось, мир рушился вместе с Россией. Свои переживания я рассказала батюшке, не пытаясь сдержать слезы. Старец не перебивал меня, покачивал головой: "Так, так". Затем он спросил: "А где ты видишь, что все разрушается? Знаешь, кто тебе все это показывает?" Я продолжала плакать и объясняла причины своей боли. Неожиданно вспыхнул свет, и мои глаза оказались прямо перед изображением Страшного суда. Батюшка указывал на дьявола: "Вот кто тебе показывает все. Гляди, какой он. Это Страшный суд, когда одни пойдут в рай, а другие в ад. Нам с тобой надо попасть вот сюда (то есть в рай). Больше отчаянной озлобленности по отношению к иудеям у тебя не будет. Надо истово осенить себя крестным знамением и сказать: „Господи, спаси и помилуй, ведь мы приняли Святое Крещение"". Одному священнику на вопрос об отношении к иудеям батюшка спокойно ответил, что они люди хорошие, на которых есть благословение Божие, но лучше общаться со своими.
"Как у нас все хорошо. Все хорошо, да, и мы к этому хорошему привыкли. Помоги нам, Господи. Какое счастье, что нас ждет, ждет-то нас, посмотрите. Вот куда, а не сюда. Посмотрите. Там — вечность, и вечное мучение, и горе какое в эту вечность попасть! Боже упаси!"
Выслушав рассказ о том, как духовник не только открыл тайну исповеди, но и извратил ее смысл, отец Николай был потрясен: "Не может быть, это страшный грех, нам нельзя". Вместе с тем он продолжал: "Ты к Богу идешь, а не к священнику. Священник — это еще не Церковь. Он — человек, пусть его живет, как он хочет. Что бы он ни сделал, пока он не запрещен архиепископом, он имеет право служить и совершать все таинства. Надо истово осенить себя крестным знамением и сказать: "Господи Иисусе Христе, прости грех батюшки. Господи Иисусе Христе, помилуй меня, грешную". Если уж очень он тебя (ранил), ходи в другую церковь. Никому не рассказывай об этом. В любом храме тебе будет духовник. Постоянно ни к кому одному прилепляться не надо. Кому Церковь — не Мать, тому Бог — не Отец. В отношении духовного руководства... Есть у вас Троице-Сергиева Лавра, вот ведь приехала же ты ко мне.
Живите в мире, в любви, в согласии. Пой в храме, родненькая, радуйся, что с Господом. Петь нужно, трудиться. И в миру-то говорят: "Не трудящийся да не яст". Да. Одиночество? — Ничего не тяжело. Как хорошо. Правил себе больших не набирай, а утренние и вечерние молитвы надо читать обязательно, а то бывает, что не читают. Перед едой дома надо перекреститься, на работе ведь не перекрестишься, если только незаметно".
После беседы мы вместе с отцом Николаем поспешили ко всенощной. Батюшка позволил остаться на ночь, если кто-нибудь согласится принять к себе. Ни одна из местных прихожанок не принимала. Отец Николай время от времени выбегал из алтаря: "Что, неужели ничье сердце не умилостивилось?" Наконец женщина в темном пиджачке, со строго сжатыми губами, вздохнув, решилась пустить. Оказалось, она была почти единственной, кто разрешал ночевать у себя. Добрейшей души, смиренная, улыбчивая, открытая Антонина Васильевна Белова.
Во время исповеди батюшка не разрешал говорить ни о чем постороннем, кроме грехов: "Ты перед Евангелием стоишь. Если гневаешься, посердишься на кого, вот об этом говори". После службы, благословляя остаться у Антонины Васильевны, отец Николай подарил несколько белых булок, во-первых, чтобы не приходить в гости с пустыми руками, во-вторых, наказывая отвезти подарок от него больной маме.
В храме во имя святителя Николая батюшка после вечернего богослужения имел обыкновение петь величание иконе Божией Матери "Спорительница хлебов": "Радуйся, Благодатная, Господь с Тобою, подаждь и нам, недостойным, росу благодати Твоея, и яви милосердие Твое". Когда впервые, стоя против чудотворного образа Пречистой "Благодатное Небо", я услышала, как перед Царскими вратами он запел величание, мне показалось, что отец Николай стал выше ростом, и я, живо почувствовав реальное и близкое присутствие Пресвятой Богородицы, упала перед Ней на колени.
Утром, после Божественной литургии, батюшка говорил краткое слово: "Вы, мои дорогие, только истово осеняйте себя крестным знамением и просите, надейтесь на милосердие Божие. Бывает, потеряет кто веру, озлобится, отойдет от Церкви, — его ждут страшные мучения. Нужно молиться и просить милосердие Божие, не спасет ли как его Господь. Говорят, наша жизнь стала непереносимой. Это, мои дорогие, — наш крест, он по нас, мы его достойны. Это, мои дорогие, не Христов крест, а личный, наш собственный, и мы должны понести его".
Вечером мы простились с отцом Николаем,. я проводила его до дома и убежала к своей доброй хозяйке. Мы с ней пили вечерний чай со свежей жареной мелкой рыбкой, беседовали. Антонина Васильевна, улыбаясь, рассказывала, как отец Николай, биолог по образованию, расправлялся с посаженным ею луком: "Прибежит, все переломает и убежит, а на другой день поднимается такой красавец лук — залюбуешься". На улице дул ветер, моросил мелкий, неприятный, холодный дождь-сечка, а в доме было тепло и уютно. В дверь постучали, и хозяйка попросила меня открыть, забрать рассаду у соседки. Я выскочила в сени, отворила дверь: передо мной в стареньком подрясничке, с непокрытой головой стоял батюшка Николай с большим пакетом яблок в руках: "Галинушка, я тебе яблочков принес на дорожку, возьми. Сохрани тебя, Господи, до свидания". На крыльцо вышла растерявшаяся Антонина: "Антонинушка, жива ли ты? Я только и хотел спросить, жива ли ты". Всю ночь я проплакала от благодарности к старцу, который исцелил раненую душу и нашел время и силы на особенное утешение. На следующее утро я уехала. Сердце примирилось со всеми.
Все исчезнет в этом мире,
Как трава и цвет в полях,
Нищий в рубе, царь в порфире
Обратятся оба в прах.
В 1988 году отца Николая наградили митрой и правом служения с открытыми Царскими вратами до пения Херувимской песни.
Прошел год, душа затосковала по ласковому батюшке, и в день празднования Казанской иконы Богородицы я вновь поехала на остров Залита. День был прекрасный, душа радовалась скорой встрече с отцом Николаем. Сойдя на острове с катера, я побежала к домику старца. Батюшка уже открыл калитку и стоял, поджидая гостей: "Это ко мне пришли? Что Вы хотите? Вы откуда? Из Москвы? До самых до окраин? Скорее говорите, пока никого нет, говорите, что у Вас, а то нам помешают". От радостного волнения у меня перехватило горло, и я едва могла удержать слезы. Отец Николай понял мое состояние, махнул рукой: "Идите купаться".
Позже, после службы, я несколько успокоилась, рассказала ему о себе и о близких мне людях. Мама была больна раком и собиралась делать вторую операцию. Батюшка отозвался о ней как о бесполезной, но наказал усиленно просить милости у Бога для мамы и для брата. Выслушав о смущающих обстоятельствах в духовном пути близкого мне человека, сказал: "Оставь это, радуйся и веселись, и убегай всякой неправды, маму чти и не оставляй утренних и вечерних молитв. Пой, радость, Господу, пой во славу Господа". С монашеским постригом спешить отец Николай вообще не советовал, особенно людям, живущим вне монастыря, в миру, и настойчиво призывал сохранять веру.
Необычайно меня поразило отпевание безродной старушки, жительницы острова. Батюшка сам зажег свечи на всех подсвечниках, надел праздничные облачения, уставил гроб по периметру горящими свечами и служил величественно, торжественно. Чувствовалось, что душу усопшей он передавал прямо в руки Божии. Мне подумалось, что величайшим счастьем было бы, если бы и меня так же проводили в последний путь.
В 1990 году я приехала на остров Талабск уже в третий раз. В дороге на катере мы разговорились с молодым семинаристом Дмитрием из Львова, где тогда бесчинствовали униаты. Батюшка благословил его на священство. Закончив разговор с семинаристом, он направился ко мне. Я ждала его, сияя от радости. Отец Николай быстро подошел и неожиданно сильно ударил по щеке. Молча посмотрел в глаза, в сердечную глубь, и ударил второй раз по другой щеке. От ужаса я остолбенела: "Господи, что же я натворила?" Так, всматриваясь, он повторил несколько раз, уже приговаривая: "Все у тебя хорошо, все хорошо". Наконец пригласил сесть: "Что на меня смотреть, я — грешный человек", — напомнил физическую формулу, которая гласила, что сила деформации равна силе действия, и засыпал прибаутками. Я молчала.
Батюшка резко прекратил свои приговорки и спросил, с чем я приехала. Признаться, мне более всего просто хотелось его увидеть, как живую икону. Он расспросил о моей жизни, порадовался, что я вечерами читала и пела в храме. Узнав, что за три года не смогла защитить диссертацию из-за маминых операций, велел оставить работу. "Скорбеть — терять благодать Божию, а надо радоваться и веселиться". Батюшка советовал мягко, ненавязчиво стараться привлекать близких знакомых к Церкви. "Мы должны побеждать зло добром, а сами не должны побеждаться злом. Молись "Державной" иконе Божией Матери, Она все устроит. Чаше к Матери Божией прибегай. Оставайся так жить, как живешь, канонов читать не нужно, только не оставляй утренние и вечерние молитвы".
Вечером в храме пели Акафист преподобному Серафиму Саровскому. После службы, благословляя на ночь, батюшка напомнил: "Вот я тебе по щечкам-то давал, больно тебе было. Будут тебе, как я, по щечкам давать, — по левой дадут, а ты подставь правую, притворись, что ничего не знаешь, скажи им: "Я — придурок". Терпи. Будет больно, будут щечки гореть. Терпи".
Меня беспокоили сокращения богослужения в храме, где я служила. "В службе от себя ничего не прибавляй, служи по Уставу. Их дело — нарушать, а тебя Господь вразумит. О переводе богослужения на русский язык — на это есть высшая духовная власть, она прекратит все это, а мы — люди маленькие. Не говори, что время ныне смутное, люди сейчас, люди такие. Хорошо там, где нас нет. Нужно ежедневно читать Евангелие". Вновь легонько похлопал по щекам: "Все у тебя хорошо, помыслы об одиночестве — это все молодость, молодость".
Я спросила, спасет ли Господь Россию. "Тю! — легонько хлопнул по лбу меня батюшка. — Все может быть хорошо, молиться только надо". Спустя много лет на вопрос корреспондента о том, возродится ли Россия, старец ответил: "А она и не умирала. Нет-нет-нет. Нет-нет-нет. Где просто, там ангелов со сто, где мудрено, там — ни одного. Когда нам кажется, что уже — все... Нет..."
На следующий день после литургии отец Николай говорил проповедь: "Вот, мои дорогие, сегодня — день памяти угодника Божия, преподобного Серафима. По молитвам угодников Божиих Господь исполняет наши просьбы, исцеляет, продляет годы жизни. Я вот старый человек, а мне тоже пожить хочется еще. Потому что жизнь — красивая. Цель нашей жизни — вечная жизнь, вечная радость, Царство Небесное, чистая совесть, покой, — и все это в нашем сердце".
Я приложилась ко кресту, простилась с отцом Николаем. Пора было уезжать, и я боялась опоздать на мотобот, а старец все не отпускал, все ласково похлопывал по щекам, улыбался и приговаривал: "Все у тебя хорошо, тю!"
В 1992 году отца Николая наградили правом служения с открытыми Царскими вратами до пения молитвы "Отче наш".
Из воспоминаний Галины Павловны Чиняковой.