"В начале августа 1987 года мы были во Пскове, который Николай Николаевич особенно любил. В древней Любятовской церкви нам довелось познакомиться со священником Владимиром (Поповым), который рассказал о необыкновенном старце, отце Николае (Гурьянове), служившем на острове Залита. Образ настоящего духоносного батюшки так меня поразил, что на следующий день в пять часов утра мы с Николаем отплыли на остров. Сиял горячий августовский день, озеро было спокойно, ровный гул моторов и плеск воды убаюкивали, мирную дрему нарушал лишь резкий крик чаек. Я крепко заснула и очнулась, только когда "Заря" уткнулась в мелкий песок Талабска.
На сердце было необычайно радостно, душа чувствовала особую бодрость, легкость, покой. Расспросили, как найти отца Николая, и отправились к его маленькому домику, расположенному против входа на живописное сельское кладбище. Сердце сразу отозвалось теплом при виде миниатюрного дома, ухоженного небольшого сада. Вначале батюшка долго не отзывался, поэтому мы решили, что его не было дома, и уже собрались отойти, как дверь открылась. "Что приехали? Что приехали? — дважды спросил батюшка. — Приезжайте через двадцать лет на мои похороны". Услышав, что гостей прислал к нему отец Владимир Попов, старец ласково пригласил к столу, угощал чаем и вкусной копченой рыбой. Я предложила сдобный хлеб с изюмом и булочки, которые батюшка с удовольствием принял, несмотря на то что шел Успенский пост. Его бережность к другому человеку покрывала нечаянные уставные нарушения.
Мне отец Николай подарил 33 белоснежные иерусалимские пасхальные свечи. Особенно запечатлелось в памяти то, что батюшка угощал меня чаем из точно такой же кружки, какая была у меня дома. "Вот останется память", — подумалось. Батюшка улыбался, когда я рассказывала ему о том, что получила два высших образования — режиссерское и актерское, и пошутил: "Да, да, деформация прямо противоположна приложенной силе". К получению достойного образования, особенно высшего, старец относился очень серьезно: "Старайтесь сами и всем говорите, что детям необходимо давать высшее образование. Высшее образование многих приводит к Богу".
Я страдала от внутреннего одиночества и спрашивала батюшку о соединении с Колей, близким по душе человеком: "Он на правильном пути, с ним все в порядке. Он будет более известным человеком, чем ты". Я удивилась, потому что в те годы была известной актрисой, а Николай — исследователем древнерусской книжной культуры.
Нас, как и большинство думающих русских людей, мучил вопрос об отношении к иудеям: "Что же, — отвечал батюшка, — евреи — хорошие люди, с ними нужно ладить, но при этом не терять осторожности, держать ухо востро".
Особого духовника отец Николай искать не советовал. Чувствовалось, что он вслушивался в обратившегося к нему человека и, в зависимости от его внутреннего устроения, корректировал свое поведение и совет. Разговор с ним был диалогом, а не авторитарным, назидательным монологом. Нам показалось, что последовательно вести человека по духовному пути, быть его постоянным духовным руководителем было не его деланием, что к батюшке можно было обращаться именно как к старцу, в особых, отдельных случаях.
Мы находились у батюшки довольно долго, почувствовали, что он утомился, простились и пошли на берег ожидать прихода "Зари". Искупались, хорошо погуляли, а потом неожиданно потянуло пойти посмотреть, кому был посвящен храм, в котором служил отец Николай. Вернулись с Колей к церкви и увидели, что у входа нас ожидал старец. Он был рад, что мы вернулись. Строго, волевым жестом батюшка приказал мне встать на колени перед иконой Христа Спасителя, и сам, встав на колени, молился перед Царским вратами.
Обратно летели словно на крыльях. До сих пор посещение старого батюшки на далеком острове в Псковском озере вспоминается как сияющий праздник".
Из воспоминаний Натальи Яковлевны Величко и Николая Николаевича Лисового