Первый раз мы встретились с отцом Николаем двадцать пять лет назад. Затем я приезжал к нему, будучи уже священником.
Мы часто ссорились по мелочам с моим помощником, человеком совершенно иного внутреннего строя, который имел обыкновение воспитывать, наставлять. Как-то приехали вдвоем к батюшке и стали рассказывать о своих маленьких, но досадных нестроениях. Отец Николай легко побил помощника по щекам со словами: "Ты не слишком высоко-то думай о себе". Затем он скорыми шажками подбежал к маленькому умывальнику в сенях, над которым висело небольшое зеркальце, снял зеркало и вернулся к нам. Батюшка молча вплотную поднес зеркальце к моему лицу. Я не понял и очень внимательно посмотрел на свое отражение, не запачкался ли ненароком, даже спросил: "Что, батюшка, я запачкался?" Отец Николай не ответил, и лишь спустя некоторое время я понял: "А ты на себя посмотри". Так он смирил нас обоих.
Мой помощник по национальности был наполовину немцем, наполовину украинцем. Когда мы вошли в калитку, отец Николай приоткрыл дверь, выглянул из нее и обратился к помощнику с приветствием по-украински. Потом долго всматривался в него и продолжил по-эстонски. Я улыбался: "Холодно, батюшка, холодно". Наконец, старец по-немецки сказал помощнику: "Учиться, учиться, но не работать".
Интересно, что в конце 1980-х годов отец Николай всем советовал называть новорожденных младенцев Серафимами. Рассылал Серафимов по всей России.
В доме у батюшки было много самых разностильных икон, он совершенно не заботился о художественном вкусе, обращая внимание лишь на само изображение. Внешняя форма не играла для него никакой роли.
Старец любил играть на фисгармонии, часто пел духовные стихи. Навсегда запечатлелось в памяти, как он мягко перебирал клавиши и трогательным, дребезжащим тенорком пел "Иерусалим":
Сердцу милый, вожделенный
Иерусалим, святейший град,
Ты прощай, мой незабвенный,
Мой поклон тебе у врат...
Домашнее пение духовных стихов отец Николай считал прекрасным духовным упражнением для народа.
Однажды его спросили о почитании Распутина, приближенного к Царской семье. Батюшка ответил вопросом на вопрос: "А тебе что, мало двенадцати томов святого Димитрия Ростовского?"
Не было случая, чтобы отец Николай отказал в исповеди. Я приезжал с просьбой: "Батюшка, мне нужно исповедаться". Он без промедления поднимался: "Пойдем, пойдем", — мы шли в храм, где я исповедовался в алтаре. Наводить порядок в алтаре батюшке было уже трудно по старости, поэтому вдоль стен трогательными стопками лежали свечи, что-то еще, но все было аккуратно накрыто белыми простынями. Во время исповеди он никогда не обличал, не выдавливал ничего из человека, просто слушал чужое раскрывшееся ему сердце.
Если вопрошавший о чем-то отца Николая пытался настаивать на своем, он не сопротивлялся: "Ну, как хочешь (то есть поступай по своей воле)".
Случалось так, что краткие ответы отца Николая люди воспринимали так, как им было удобно, оправдывая свои собственные страсти. Так, некий монах, будучи не в силах бороться с глубокой привязанностью, нашел в словах батюшки оправдание своему желанию еще теснее приблизить к себе предмет своего увлечения. К счастью, у отца Николая была возможность воспрепятствовать этому. В другом, подобном, случае у людей, соединенных страстной привязанностью, не хватило трезвости, и они пали, обвинив впоследствии старца в том, что он дал неверный совет. Несомненно, легче всего перестать вслушиваться в голос совести, слепо отказаться от ответственности и переложить ее на плечи духоносного человека, вложив затем в его лаконичный ответ тот смысл, который необходим для самооправдания.
Из воспоминаний протоиерея Георгия (Ушакова)